JUDAS © 2014, Amos Oz. All rights reserved

Published with the support of The Institute for the Translation of Hebrew Literature, Israel and the Embassy of Israel, Moscow Издано при поддержке Института Перевода израильской литературы (Израиль) и Посольства Израиля (Москва)

© Виктор Радуцкий, перевод, 2017

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© “Фантом Пресс”, издание, 2017

* * *

И каждому народу – на языке его.

Книга Эсфирь, 1:22

Посвящается Деборе Оуэн


Вот мчит краем поля предатель-беглец.
Бросит камень в него не живой, а мертвец.

Натан Альтерман. “Предатель”.

Из поэмы “Радость бедных”

1

Вот рассказ из дней зимы конца тысяча девятьсот пятьдесят девятого года – начала года шестидесятого. Есть в этом рассказе заблуждение и желание, есть безответная любовь и есть некий религиозный вопрос, оставшийся здесь без ответа. На некоторых домах до сих пор заметны следы войны, разделившей город десять лет тому назад. Откуда-то из-за опущенных жалюзи доносится приглушенная мелодия аккордеона или рвущий душу сумеречный напев губной гармошки.

Во многих иерусалимских квартирах можно найти на стене гостиной водовороты звезд Ван Гога или кипение его кипарисов, а в спальнях пол все еще укрывают соломенные циновки; “Дни Циклага” или “Доктор Живаго” лежат распахнутые, вверх обложкой, на тахте с поролоновым матрасом, прикрытой тканью в восточном вкусе, рядом с горкой вышитых подушек. Весь вечер горит голубое пламя керосинового обогревателя. Из снарядной гильзы в углу комнаты торчит стилизованный букетик из колючек.

В начале декабря Шмуэль Аш забросил занятия в университете и засобирался покинуть Иерусалим – из-за любви, которая не удалась, из-за исследования, которое застопорилось, а главным образом из-за того, что материальное положение его отца катастрофически ухудшилось и Шмуэлю предстояло найти себе какую-нибудь работу.

Он был парнем крупного телосложения, бородатым, лет двадцати пяти, застенчивым, сентиментальным, социалистом, астматиком, легко увлекающимся и столь же быстро разочаровывающимся. Плечи у него были тяжелыми, шея – короткой и толстой, такими же были и пальцы – толстыми и короткими, как будто на каждом из них недоставало одной фаланги. Изо всех пор лица и шеи Шмуэля Аша неудержимо рвалась курчавая борода, напоминавшая металлическую мочалку. Борода эта переходила в волосы, буйно курчавившиеся на голове, и в густые заросли на груди. И летом и зимой издалека казалось, что весь он распален и обливается потом. Но вблизи, вот приятный сюрприз, выяснялось, что кожа Шмуэля источает не кислый запах пота, а, напротив, нежный аромат талька для младенцев. Он пьянел в одну секунду от новых идей – при условии, что эти идеи являются в остроумном одеянии и таят некую интригу. Уставал он тоже быстро – отчасти, возможно, из-за увеличенного сердца, отчасти из-за донимавшей его астмы.

С необычайной легкостью глаза его наполнялись слезами, и это погружало его в замешательство, а то и в стыд. Зимней ночью под забором истошно пищит котенок, потерявший, наверное, маму, он так доверчиво трется о ногу и взгляд его столь выразителен, что глаза Шмуэля тотчас туманятся. Или в финале какого-нибудь посредственного фильма об одиночестве и отчаянии в кинотеатре “Эдисон” вдруг выясняется, что именно самый суровый из всех героев оказался способен на величие духа, и мгновенно у Шмуэля от подступивших слез сжимается горло. Если он видит, как из больницы Шаарей Цедек выходят изможденная женщина с ребенком, совершенно ему не знакомые, как стоят они, обнявшись и горько плача, в ту же секунду плач сотрясает и его.

В те дни слезы считались уделом женщин. Мужчина в слезах вызывал изумление и даже легкое отвращение – примерно в той же мере, что и бородатая женщина. Шмуэль очень стыдился этой своей слабости и прилагал огромные усилия, чтобы сдерживаться, но безуспешно. В глубине души он и сам присоединялся к насмешкам над своей сентиментальностью и даже примирился с мыслью, что мужественность его несколько ущербна и поэтому, вероятнее всего, жизнь его, не достигнув цели, пронесется впустую.

“Но что ты делаешь? – вопрошал он иногда в приступе отвращения к себе. – Что же ты, в сущности, делаешь, кроме того, что жалеешь? К примеру, тот же котенок, ты мог укутать его своим пальто и отнести к себе в комнату. Кто тебе мешал? А к той плачущей женщине с ребенком ты ведь мог просто подойти и спросить, чем можно им помочь. Устроить мальчика с книжкой и бисквитами на балконе, пока вы с женщиной, усевшись рядышком на кровати в твоей комнате, шепотом беседуете о том, что с ней случилось и что ты можешь для нее сделать”.

За несколько дней до того, как оставить его, Ярдена сказала: “Ты либо восторженный щенок – шумишь, суетишься, ластишься, вертишься, даже сидя на стуле, вечно пытаешься поймать собственный хвост, – либо бирюк, который целыми днями валяется на кровати, как душное зимнее одеяло”.

Ярдена имела в виду, с одной стороны, постоянную усталость Шмуэля, а с другой – намек на его одержимость, проявлявшийся в походке: он всегда словно вот-вот был готов сорваться на бег; лестницы одолевал штурмом, через две ступеньки; оживленные улицы пересекал по диагонали, торопливо, не глядя ни вправо ни влево, самоотверженно, словно бросаясь в гущу потасовки. Его курчавая, заросшая бородой голова упрямо выдвинута вперед, словно он рвется в бой, тело – в стремительном наклоне. Казалось, будто ноги его изо всех сил пытаются догнать туловище, преследующее голову, боятся отстать, тревожатся, как бы Шмуэль не бросил их, исчезнув за поворотом. Он бегал целый день, тяжело дыша, вечно торопясь, не потому что боялся опоздать на лекцию или на политическую дискуссию, а потому что каждую секунду, утром и вечером, постоянно стремился завершить все, что на него возложено, вычеркнуть все, что у него записано на листке с перечнем сегодняшних дел. И вернуться наконец в тишину своей комнаты. Каждый из дней его жизни виделся ему изнуряющей полосой препятствий на кольцевой дороге – от сна, из которого он был вырван поутру, и обратно под теплое одеяло.

Он очень любил произносить речи перед всеми, кто готов был его слушать, и особенно – перед своими товарищами из кружка социалистического обновления; любил разъяснять, обосновывать, противоречить, опровергать, предлагать что-то новое. Говорил пространно, с удовольствием, остроумно, со свойственным ему полетом фантазии. Но когда ему отвечали, когда наступал его черед выслушивать идеи других, Шмуэля тотчас охватывали нетерпение, рассеянность, усталость, доходившая до того, что глаза его сами собой слипались, голова падала на грудь.

И перед Ярденой любил он витийствовать, произносить бурные речи, рушить предвзятые мнения и расшатывать устои, делать выводы из предположений, а предположения – из выводов. Но стоило заговорить Ярдене, и веки его смыкались через две-три секунды. Она обвиняла его в том, что он никогда ее не слушает. Он с жаром отрицал, она просила его повторить ее слова, и Шмуэль тут же принимался разглагольствовать об ошибке Бен-Гуриона .

Был он добрым, щедрым, преисполненным благих намерений и мягким, как шерстяная перчатка, вечно старавшимся всегда и всем быть полезным, но также был и несобранным, и нетерпеливым: забывал, куда подевал второй носок; чего хочет от него хозяин квартиры; кому он одолжил свой конспект лекций. Вместе с тем он никогда ничего не путал, цитируя с невероятной точностью, что сказал Кропоткин о Нечаеве после их первой встречи и что говорил о нем спустя два года. Или кто из апостолов Иисуса был молчаливее прочих апостолов.

Несмотря на то что Ярдене нравились и его нетерпеливость, и его беспомощность, и его характер большой дружелюбной и экспансивной собаки, норовящей подлезть к тебе, потереться, обслюнявить в ласке твои колени, она решила расстаться с ним и принять предложение руки и сердца своего прежнего приятеля, усердного и молчаливого гидролога Нешера Шершевского, специалиста по дождевой воде, умевшего угадывать ее желания. Нешер Шершевский подарил ей красивый шейный платок на день ее рождения по европейскому календарю, а на день рождения по еврейскому календарю, через два дня, – бледно-зеленую восточную циновку. Он помнил даже дни рождения ее родителей.

— Ожидали ли вы, что такое камерное произведение, как «Иуда», станет бестселлером? Кажется, на протяжении всего романа ваши герои лишь разговаривают да пьют чай.

— Нет, я совсем не ожидал, что «Иуда» вообще станет популярным в Израиле или за его пределами. В определенном смысле это роман идей, роман эмоций, а такая комбинация не очень востребована сейчас в мире.

Современная аудитория предпочитает развлечения и экшен, ей не очень интересны произведения, которые рассказывают о борьбе идей.

Писатель Амос Оз у себя дома в Тель-Авиве, 2015 год

Dan Balilty/AP

— Почему вы решили переосмыслить именно образ Иуды?

— Образ Иуды, который разрабатывает мой герой Шмуэль, выглядит очень провокационно с христианской точки зрения. И я считаю, что это правильная, осмысленная провокация.

Библейская история Иуды очень некрасивая, можно даже сказать, уродливая.

Сюжет о тридцати сребрениках и самом известном в мире поцелуе исполнен ненависти. Именно из него растет фашистский стереотип жадного, одержимого деньгами еврея. Я бы назвал эту историю Чернобылем мирового антисемитизма, потому что ни один сюжет не повлек за собой такой череды кровопролитий, преследований невинных жертв и погромов, как евангельская история Иуды. Меня искренне удивляет, почему тот, кто редактировал Новый Завет, просто-напросто не вырезал эту мерзкую историю, которая никоим образом не вписывается в учение — ведь он говорил только о любви и прощении.

Я действительно не понимаю, с чего бы Иуде, богатому — если верить христианским источникам — человеку, продавать своего учителя за жалкие тридцать сребреников — ничтожную для тех времен сумму. Зачем вообще платить Иуде за то, чтобы он выдал Иисуса, если тот ни от кого и не прятался: он не маскировался, не сбривал бороду, не пытался сбежать, не говорил никому «Я не Иисус, я ». К чему тогда эта история со сребрениками? Я, конечно, не был в Иерусалиме в день распятия, у меня на то время была запись к стоматологу, но версия Шмуэля кажется мне более разумной, чем евангельская.

— В русской литературе наиболее колоритный образ Иуды создал в повести «Иуда Искариот». Близка ли вам его интерпретация? На какие образы вы ориентировались?

— С этим произведением я, к сожалению, не знаком, но я читал «Три версии предательства Иуды» Борхеса и другие вариации истории Иуды, которые возвращают ему его доброе имя. В них Иуда жертвует собой, чтобы положить начало христианству, но в моей книге акценты расставлены чуть иначе.

Мой Иуда верит в Иисуса больше, чем сам Иисус верит в себя:

Иисус не хочет идти в Израиль, боится смерти, но Иуда уговаривает его взойти на крест на глазах у столпившегося народа, чтобы тот увидел Воскресение и уверовал бы в него. Мой Иуда не святой и не предатель, он фанатик, причем нетерпеливый, жаждущий скорейшего спасения человечества. Сам я боюсь таких людей. Я не верю в мгновенное спасение человечества и остерегаюсь людей, подобных моему Иуде, но предателем я его тоже назвать не могу.

— В переводе слово «Евангелие», которое присутствует в оригинальном названии, потерялось. Принципиальное ли это упущение?

— Знаете, это я сказал издателю, что полное название книги «Евангелие от Иуды» в обязательном порядке должно быть сохранено только на иврите. Во всех остальных странах роман называется просто «Иуда», и на это есть причина.

В Израиле имя Иуда так же распространено, как, например, Осип в России.

Моего отца зовут Иуда, и своему сыну я тоже дал второе имя Иуда — в честь моего отца. Так что сейчас вы разговариваете с сыном и отцом Иуды. Поэтому в Израиле никто бы не понял, почему я называю свою книгу «Иуда» — это все равно что в России назвать роман «Семен». Но в христианских странах имя Иуда автоматически становится говорящим, потому что семантически оно связано с предательством.

— А что для вас предательство, которое так или иначе совершает каждый из ваших героев? Согласны ли вы со Шмуэлем, что на измену способны лишь те люди, которые опережают свое время?

— Здесь надо быть осторожным и добавить в это утверждение слово «иногда»: иногда современники называют людей, опережающих свое время, предателями. Такое нередко случалось с пророками:

подданные иудейского царя называли предателем Иеремию, французские патриоты называли предателем Шарля де Голля — за то, что он даровал независимость Алжиру.

Миллионы французских католиков-антисемитов называли предателем Эмиля Золя. Храбрые немецкие офицеры, которые пытались убить Гитлера в 1944 году, были казнены за измену. Солженицына, который, без сомнения, опережал свое время, называли изменником. Сталин за такое приговаривал к смерти миллионы людей, среди которых также были те, кого просто не поняли.

— Кажется, что для ваших героев религиозные вопросы неотделимы от политических. Как эти темы коррелируют друг с другом в романе?

— Прежде чем я отвечу на этот вопрос, я хочу напомнить, что

мой роман — это не манифест, а история трех людей, сидящих долгой зимой в комнате, набитой книгами, и спорящих друг с другом за чаем.

Я, конечно, понимаю, что это звучит как начало шутки «Сидели три человека в комнате и спорили...», но это не шутка, это мой роман. По ходу повествования мои персонажи понемногу меняют друг друга: в начале книги каждый из них предстает оппонентом другого, но ближе к концу эти три совершенно разных человека становятся практически семьей. В этом и заключается соль книги. Вот теперь я могу ответить на вопрос о религии и политике:

да, я считаю, что очень часто религия вырождается в политику.

Она может быть прекрасна сама по себе лишь до тех пор, пока не окажется у власти. Как только религия становится институцией, она превращается в политику.

— Нужно ли литературное переосмысление для того, чтобы религиозные сюжеты вновь зазвучали актуально?

— Я не очень люблю слово «переосмысление», не могу сказать, что «переосмыслил» историю Иуды, я лишь пересказал ее по-своему, а это одно из самых чудесных занятий для человека — рассказывать старые истории по-новому. Это касается не только писателей. Каждый раз, когда мы рассказываем нашим детям сказки на ночь, мы точно так же пересказываем старые сюжеты из нашего детства — истории из нашего прошлого, книги, которые мы прочитали. Мы сами вольны выбирать, как их рассказывать. В моем романе я беру одну из древних историй и рассказываю ее не так, как это делали другие.

— В вашей книге самостоятельным персонажем становится Иерусалим. Какая роль у этого города?

— Это вы верно подметили. Иерусалим в романе не просто декорация, но и персонаж — такой же, как Петербург в романах Достоевского или Москва в «Мастере и Маргарите» Булгакова.

Это очень печальный город, разделенный напополам минными полями и колючей проволокой.

Это израненный город, очень одинокий, остро нуждающийся в чем-то. И знаете, каждый раз, когда я садился писать эту книгу и думал об Иерусалиме, я слышал звук виолончели, одиноко играющей зимним вечером. Ту же ноту я слышал, когда я писал Аталию, еще одну главную героиню «Иуды», поэтому между ней и Иерусалимом существует особая связь.

— Влияет ли на вас ваш педагогический опыт?

— На этот вопрос я могу ответить так: человек может быть хорошим гинекологом и при этом хорошим любовником, но не в одно и то же время.

— Меня очень радует, что современную израильскую литературу наконец начали переводить на другие языки. Сегодня ее можно встретить по всему миру, хотя наша литература еще довольно молода. Сто лет назад во всем мире существовало всего 4-5 еврейских издательских домов, аудитория еврейских писателей не превышала 30-40 тыс. человек, а сейчас в книжных магазинах Китая, Норвегии, Словении и Португалии можно запросто найти с десяток книг, переведенных с иврита. Я очень горд этим.

На этой неделе на русском языке выходит роман классика израильской и мировой литературы Амоса Оза «Иуда». Это новая интерпретация сюжета о «предательстве» одного из учеников Христа. Наталья Кочеткова («Лента.ру «) побеседовала с Амосом Озом о том, почему его так волнует тема предательства и почему после 56 лет брака писатель так ценит компромисс во всем.

-Почему вы решили именно сейчас начать разговор о природе предательства? Что подтолкнуло вас к этой теме?

Эта тема огромна и стара как мир: в каждом поколении, каждой стране, каждой цивилизации найдутся люди, на которых некоторые из их современников навесили ярлык предателя. Иногда - не всегда - они оказывались теми, кто опередил свое время. Такое происходит повсеместно - не только в моей стране, не только в моей части мира.

История Иуды странна, нелогична и противоречива, поэтому многие пытались ее интерпретировать: скажем, мы все помним, как Борхес оправдал предательство Иуды.

Конечно! Чудесная история!

Он видел в поступке Иуды подвиг и исполнение Божьей воли. Правильно ли я понимаю, что эта точка зрения вам тоже близка?

Именно что близка. У Борхеса Иуда - тот, кто несет волю Господа ради будущего веры и человечества. В моем романе, по теории главного героя Шмуэля Аша, Иуда другой: он очень нетерпелив, хочет немедленного искупления. Он подталкивает Иисуса к приходу в Иерусалим, к распятию на кресте. Против его желания. Иисус боится смерти. Иисус Шмуэля Аша - это не Иисус из Евангелия. Его Иисус не готов идти в Иерусалим. Иуда же хочет, чтобы Иисус взошел на крест, сошел с креста, чтобы весь мир мог увидеть, как будто это показывают по телевидению в прайм-тайм, как Иисус сходит с креста, и Царствие небесное наступает.

В моем романе - это не Божья воля, как у Борхеса, а нетерпение и фанатизм Иуды. Мы знаем таких героев в истории, которые хотели немедленного спасения. Я не идеализирую Иуду, а Борхес идеализирует, как и многие другие авторы. Но он не предатель совсем. Фактически в моем романе Иуда верит в Христа в гораздо большей степени, чем Иисус верит в себя. И когда Иуда умирает, когда он убивает себя, мой герой Шмуэль говорит, что умер первый христианин и последний христианин, единственный христианин.

Не сомневаюсь, что такая интерпретация поступка Иуды найдет много противников среди православных. Что вы могли бы им возразить?

Конечно, такое представление вещей довольно провокативно. Но я мог бы им сказать, что сюжет об Иуде из Евангелия, о тридцати серебрениках, сюжет о самом известном в истории человечества поцелуе - поцелуе предателя, сюжет об убийцах бога, сюжет, которому уже более 2 000 лет, - самый безобразный сюжет из всех, что были когда-либо рассказаны. Я бы сказал, что это глупая история, если читать ее, только основываясь на расовых стереотипах. Это отвратительная история, способная и далее порождать массовые убийства, как и другие подобные сюжеты в мировой истории, подталкивающие к гонениям, инквизиции, экспансии, дискриминации, погромам, холокосту. И если кого-то смущает мое представление Иуды, мой ответ будет таким: я не идеализирую Иуду, в то время как Евангелие демонизирует его и его участие в описанных событиях.

Амос Оз и Реувен Ривлин. Фото: Mark Neyman, Flash-90

-В романе вы пишете, что любовь часто пахнет кровью. Почему так получается? И что сделать, чтобы так не было?

Я отвечу вам почему. Я думаю, что очень часто люди творят ужасные преступления во имя любви. Идеи, распространяемые проповедниками, революционерами, реформаторами, идеологами и идеалистами, которые полагают, что можно изменить человеческую природу, что можно всех заставить любить всех, - мне кажутся не только абсурдными, но и очень опасными. Любовь - очень редкий минерал. Я думаю, что большинство людей в принципе не способно любить больше пяти, в крайнем случае десяти-пятнадцати человек. Поэтому когда кто-то говорит, что он любит Америку, она любит третий мир или он любит рабочий класс - это не любовь, это что-то другое. Во имя такой ложной любви люди совершают преступления, убивают друг друга, льют кровь. Потому что, если ты вдруг оказался недостоин такой любви - ты отправляешься в ГУЛАГ или в газовую камеру. Ты не любим - ты вынужден заслуживать эту ложную любовь. Поэтому концепция всемирной любви кажется мне очень опасной. Я верю в мировую законность, верю в отсутствие насилия во всем мире, но не в мировую любовь: мне это кажется невозможным.

Двое мужчин, любящих одну женщину, два народа, претендующих на одну землю, никогда не подружатся, - пишете вы в романе. Как, с вашей точки зрения, сегодня решать геополитические конфликты?

Для меня ключевое слово не «любовь», а «компромисс». В начале романа трое моих героев - это три незнакомца, люди, друг от друга чрезвычайно далекие. Они сидят в одной комнате, разговаривают, разговаривают, разговаривают и пьют чай литрами. Это не начало анекдота - это сюжет моего романа: трое сидят в комнате и спорят. И что происходит за эту зиму, за те три месяца, что они так сидят? Они становятся все ближе друг другу. По мере того как противники знакомят друг друга со своими идеями, концепциями, жизненным опытом, они становятся ближе и к финалу почти любят друг друга. И это маленькое чудо. Я не верю в мировую любовь, но верю в компромисс, в близость. Только не надо понимать под компромиссом капитуляцию, как не надо путать капитуляцию с наживанием врага. Компромисс просто означает пойти кому-то навстречу. Без компромиссов жизнь невозможна. Я женат на своей жене 56 лет, поэтому я знаю кое-что о компромиссах, уж поверьте мне.

Если мы посмотрим на современную мировую политику, то кажется, что идея национального государства сейчас довольно популярна. Какие, по-вашему, перспективы у этого явления?

Я не большой фанат идеи национального государства. Я считаю, что нужно двигаться вперед. Но я могу вам сказать, чего бы я никогда не сделал как еврей: я никогда не буду первым, кто подаст идею отказаться от идеи национального государства. Это слишком опасно. Евреи жили без страны, без защиты тысячи лет. Это был довольно милый перформанс одного актера. Иногда аудитория аплодировала, чаще закидывала яйцами. Много раз убивала актера. .Да, но я не буду первым, кто предложит от этой идеи отказаться. Хотя в идеале я бы хотел жить в мире, где нет национальных государств.

-Какой тип государства сейчас приемлем?

Я верю в добрососедские отношения - как в многоквартирном доме. Где люди здороваются в вестибюле, желают доброго утра, иногда заходят друг к другу на чашку кофе. Но я не верю, что весь мир может жить как в одной студенческой спальне. Я не думаю, что это хорошая идея, - наоборот, мне это кажется кризисом цивилизации. Каждому человеку и каждому народу нужно его частное пространство. Поэтому хорошо жить в квартире в большом доме, где может быть общий бассейн, холл, магазин, но каждому нужно его собственное пространство тоже.

Это справедливо и для брака. Приятно находиться вместе, но иногда любому из супругов позволительно уйти в другую комнату, закрыть за собой дверь и остаться наедине с собой. Поэт Джон Донн как-то сказал «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка». Я с ним согласен. Но я бы добавил от себя, что каждый из нас полуостров, связанный с основной сушей, с культурой, традициями, языком, обществом, биологическим и социальным классом, религией. Но каждый из нас в какой-то момент должен быть оставлен в покое, в тишине, в уединении, со своими страхами, мечтами, амбициями. Половину нас надо оставить в покое, половина - связана со всем человечеством. Нет человека, который был бы как остров, но каждый из нас полуостров - думаю, что это так.

Некоторые идеологи, и в вашей стране так было, думают, что каждый человек - это молекула в большом организме. Я думаю, что это катастрофа, это был бы монстр. С другой стороны, среди нас есть люди, считающие, что каждый из нас - одинокий остров, который воюет против всех других островов. Это тоже катастрофа. Полуострова - вот мы все кто. И в моем романе три героя начинают как три одиноких острова, а заканчивают как полуостров, они оказываются связаны друг с другом.

Роман «Иуда»

-Вы часто говорите, что ваши книги автобиографичны - кто из героев романа «Иуда» похож на вас?-

-«Иуда» - это квартет, нет, даже квинтет. Это все равно, что спросить композитора, с кем вы ассоциируете себя больше: со скрипкой или виолончелью. Каждый герой представляет определенную часть меня. Женщина по имени Аталия - это часть меня. Молодой идеалист Шмуэль Аш - часть меня. Старик-скептик - часть меня. И даже призрак - Иуда - это тоже я. Абрабанель - это тоже я. Но никто из них не представляет целого меня. Я писал роман, а не манифест. Пожалуйста, читайте этот роман как музыкальный концерт. Пять музыкальных инструментов, и я как автор музыки. Если бы я хотел написать манифест, я бы не тратил пять лет своей жизни, чтобы высказать свои мысли по ряду политических, философских и религиозных вопросов. Я придумал эту историю, потому что люблю создавать музыку, которая возникает, когда разные люди с разными взглядами разговаривают друг с другом. И те особенные эмоции, которые они при этом испытывают друг к другу. И эти эмоции и идеи меняют их.

Шмуэль был радикальным революционером, у него в комнате висели плакаты с Че Геварой и Фиделем Кастро, но к концу романа он начинает относиться к своим прежним взглядам скептически. Даже Аталия, которая так ополчилась на весь мужской пол, так глубоко травмирована, потеряла любимого мужа, после чего стала пользоваться мужчинами, менять их как носки, в финале говорит Шмуэлю: есть одна вещь, которую ты можешь делать лучше, чем кто-либо в мире, - складывать бумажные кораблики. Она тоже изменилась. Это роман о том, как люди понемногу меняют друг друга. Никто не может переродиться - это ребячество, и это опасно. И это еще одна вещь, в которую я верю: в то, как люди могут нежно, понемногу друг друга менять.

Кажется, что Миха, погибший муж Аталии, - двойник Иисуса, которого предали опять же из лучших побуждений двойники Иуды - его отец и его тесть.

В этом романе один из главных героев - город Иерусалим. И именно в этом месте Авраам едва не принес в жертву своего сына Исаака, и здесь же произошло распятие Христа. Два величайших события в истории Иерусалима. И оба они отражены в моем романе. Ужасная смерть Михи - это жертвоприношение Исаака. Жертва, принесенная его отцом, если угодно. Главу про распятие Христа я переписывал множество раз, чтобы сделать ее компактной, но выразительной. И жертвоприношение Исаака, Михи Валда, - это еще и жертвоприношение Христа в главе 47.

Я помню, что ваши родители русскоязычные и у вас особые отношения с русской литературой. Вы любите Достоевского, Гоголя, Толстого, читаете Битова. Вы не думали написать роман, действие которого происходит в России?

Чтобы написать роман, чье действие происходит в России, мне бы пришлось жить в России долгое время. Я могу туда приезжать как турист, покупать сувениры, фотографировать и фотографироваться, но этого недостаточно для романа. Но я написал книгу, которая называется «Повесть о любви и тьме» об Украине, где выросла моя мама, о Ровно - ее родном городе. Я писал эту книгу об этой части мира как историю моей матери, как историю моей тети Сони, как память о моей тете Хае. Более сотни страниц там происходят в Ровно.

Давно хотела у вас спросить. Вы как-то сказали, что любите сидеть в очередях в банке или поликлинике и рассматривать обувь. Потому что ботинки, сапоги и туфли много рассказывают о своих владельцах и их жизни. Не могли бы вы привести пример последней примечательной пары обуви, которую вы видели недавно?

Я видел одного очень известного человека, не буду называть его имя, очень популярного артиста, на котором были надеты ботинки разного цвета. Я сразу понял, что, вне всяких сомнений, обуваясь сегодня утром, он думал о чем-то еще, кроме обуви.

«Иуда» — глубоко личная и лиричная книга, передающая философские, политические и религиозные взгляды Амоса Оза в высокохудожественной форме. Роман идей, рассуждения о предательстве и его сути, споры о темной стороне еврейско-христианских отношений и размышления о современной истории Израиля Амос Оз органично вплетает в камерную историю взаимоотношений трех совершенно не похожих друг на друга людей иерусалимской зимой 1959 года. Добродушный и импульсивный студент Шмуэль Аш разочарован в своей жизни — невеста ушла к другому, научные изыскания не даются, отец разорился и больше не может оплачивать его занятия в университете. На доске объявлений Шмуэль видит странное объявление о несложной работе для студента-гуманитария. Пожилой интеллектуал Гершом Валд ищет человека, с которым можно вести беседы и спорить в обмен на стол, кров и скромное пособие. Так Шмуэль становится обитателем старого дома в одном из древних кварталов Иерусалима. Кроме Гершома Валда в доме живет загадочная красавица Аталия, дочь сиониста Шалтиэля Абрабанеля, которая притягивает и пугает Шмуэля своей холодной отрешенностью. И пока Шмуэль Аш часами беседует со стариком, все больше увлекаясь темой предательства, которой так или иначе заканчиваются их философские споры, Амос Оз пишет для читателя мелодичный иерусалимский ноктюрн, и в холодном воздухе прозрачной зимней ночи пронзительно звучит одинокая скрипка любви. Амос Оз согласился дать интервью литературному обозревателю «РБК Стиль» Наталье Ломыкиной, заранее оговорив, что отвечать будет только на вопросы о романе и литературе. А его взглядов на политику в «Иуде» , переведенном уже на 30 мировых языков, и без того хватает с лихвой.

Господин Оз, Генри Миллер однажды сказал, что все ваши романы — это разговор с Богом. Согласны ли вы с этим?

Мне не нравится эта его фраза, как и любое предложение, которое начинается словами «каждый роман». Такие обобщения не для меня. Конкретно этот роман, роман «Иуда» — да, несомненно. Это разговор с Богом.

Чем определяется выбор персонажей? Почему именно эти трое — Гершом Валд, Аталия и Шмуэль Аш — разделили замкнутое пространство романа?

— Знаете, меня больше всего завораживает семья, та магия, которая объединяет людей. Если меня попросят описать одним словом, о чем я пишу, я отвечу — «о семьях». Если попросят описать в двух словах, скажу — «о несчастных семьях». Ну а если в трех — попрошу прочесть мои книги. «Иуда» — это тоже история семьи, пусть и не в общепринятом значении этого слова. Она начинается с взаимоотношений трех незнакомцев, абсолютно непохожих друг на друга, совершенных антагонистов. Каждый из них словно прибыл со своей планеты. Но в конце романа эти трое становятся практически семьей.

AP Photo/Dan Balilty

С кем из героев «Иуды» вы сами хотели бы подискутировать о природе вещей? Кто был бы для вас более желанным собеседником: Гершом Валд или Шалтиэль Абрабанель?

​— На самом деле, каждый из них. Если спросить композитора, который пишет музыку для струнных инструментов, какая партия ему ближе — скрипки, виолончели или контрабаса, он ответит — все три. Я вложил часть себя в каждого персонажа — и все равно ни с кем из них не согласен. Когда они спорят между собой, я чувствую, что это мои собственные противоречия, мои внутренние разногласия.

Люди порой называют человека предателем просто потому, что он опередил свое время

На самом деле, с читателями происходит то же самое. Читаешь и понимаешь, что каждый из них по-своему прав. Невозможно согласиться до конца ни с Валдом, ни с Абрабанелем. И даже когда история закончена, продолжаешь с ними спорить и думать, кто же все-таки прав.

— Я счастлив это слышать. В противном случае роман превратился бы в манифест. А для романа нет ничего опаснее. Знаете, писатель гораздо более великий и мудрый, чем я, Достоевский, написал гениальных «Братьев Карамазовых» , читая которых, сопереживаешь каждому из братьев.

Это правда. Роман «Иуда» необыкновенно мелодичный, хотя в нем нет музыки как таковой — только звуки города, шум дождя, голоса героев. Как для вас звучит Иерусалим?

— Я очень рад, что вы задали такой вопрос. Он означает, что мой роман очень хорошо переведен на русский и что вы очень внимательный читатель. Это делает честь и вам, и переводчику Виктору Радуцкому, и редактору русского издания. «Иуда» действительно очень музыкальный роман. Я осознанно использовал голоса героев как музыкальные инструменты и писал для них отдельные партии. И ведущую — для Иерусалима. Город ночью. Город зимой. Израненный, измученный город… Шум улиц, звуки фабричных кварталов, голоса одиноких прохожих — все это ночная музыка Иерусалима. Иерусалимский ноктюрн. Когда я писал этот роман, меня преследовал образ разделенного на части, разграбленного пустынного Иерусалима 60-х годов. И я слышал одинокий голос виолончели холодной зимней ночью. И каждый раз, когда я работал над образом Аталии, я практически наяву слышал печальные звуки скрипки в ночном воздухе, словно в самом сердце ночи поет одинокая струна. Музыкальная партия женщины в городе.

Аталия — персонаж сложный и загадочный, она притягивает и отталкивает одновременно. Как вы к ней относитесь: сочувствуете, восхищаетесь, осуждаете?

​— Она вызывает целую бурю эмоций. И у меня к ней очень сложные чувства, вы правы. Аталия — необыкновенно привлекательная женщина, но в ней есть что-то пугающее и даже отталкивающее. Она ранима, потому что судьба обошлась с ней жестоко. Она сильно страдала по вине мужчин. И вместе с тем, Аталия сильная и властная женщина, она отнюдь не жертва. Аталия — неоднозначный персонаж, даже я не сумею описать ее и свое к ней отношение одним словом или одной фразой. И это справедливо для всех героев романа. Я не смогу в двух словах описать Иисуса, Абрабанеля или Иуду, главного призрака этого романа. В моей книге формально всего три героя. Но кроме Гершома Валда, Шмуэля Аша и Аталии есть персонажи-призраки, без которых роман невозможен. Это Иисус, Абрабанель, Иуда и Миха — прекрасный молодой человек, погибший на войне. Все они призраки. И все очень важны для меня. Ни об одном из них нельзя сказать, хороший он или плохой, в романе нет черно-белых тонов. Я бы сказал, что в моей палитре вообще нет этих красок. Я пишу о сложных людях и неоднозначных идеях. В романе нет ни одного человека «в белых одеждах», кроме Иисуса, но он такой и вне романа. Остальных нельзя назвать ни хорошими, ни приятными, и все же я старался, чтоб каждого из них было за что полюбить.

У вас это получилось. Все они по-настоящему живые люди, а не просто персонажи.

— Я рад, что это чувствуется, особенно в переводе. Для меня это очень важно.


пресс-служба издательства «Фантом пресс»

«Иуда» — это роман о предательстве. Как давно вы подбирались к этой теме?

— Знаете, меня слишком часто называли предателем в жизни, особенно в моей собственной стране. Я почитаю это за честь. Люди порой называют человека предателем просто потому, что он опередил свое время. Так, конечно, бывает не всегда, но тем не менее случается. Я сейчас говорю не о бытовом предательстве, когда человек работает на производстве и продает секреты конкурирующей компании. И не об измене, как о предательстве в отношениях влюбленных. Я говорю о человеке, который изменился и нашел в себе мужество принять изменения и отстаивать их, в то время как все окружающие его (или ее) люди расценивают это как предательство: если ты изменился — значит предал свои убеждения. Но это один вариант того, что понимают под предательством.

Другая же сторона этого явления заключается в том, что иногда именно тот, кого считают предателем, на деле оказывается самым верным, самым преданным, самым надежным. Иуда в моем романе верил в Иисуса гораздо сильнее, чем Иисус верил в себя. Иисус совсем не был уверен в своем предназначении. И, по свидетельству апостолов, он боялся и не хотел идти в Иерусалим. Он боялся смерти, как вы и я, как любой человек. По версии моего героя Шмуэля Аша, именно Иуда убеждает Иисуса не бояться: «Ты взойдешь на крест, Ты сойдешь с креста, Ты воскреснешь — и на земле наступит Царствие небесное». То есть Иуда верил в Иисуса истово, верил сильнее, чем сам Иисус. И когда Иисус умирает в муках на кресте, Иуда не в силах это пережить. Он убивает себя. Мой герой Шмуэль говорит, что в этот момент умер первый и последний христианин, единственный христианин.

Но я должен сказать еще одну важную вещь о предательстве и предателях в этом романе. Возможно, настоящим предателем стал сам протагонист Шмуэль Аш. У него в Хайфе есть семья — старшая сестра и родители, которых он не очень-то любит. И на одну зиму он совершенно забывает о них, у него появляются другие отец и мать. Это самое настоящее предательство. В доме Валда он находит себе новых родителей на эти три долгих зимних месяца.

Как же тогда человеку разобраться с самим собой? Как понять, взросление это или предательство, компромисс с совестью или эволюция взглядов?

— В этом-то и загадка. Главная загадка. Человеческое взросление, внутреннее изменение личности — что может быть таинственнее. Вот вы сидите в ресторане, изучаете меню и заказываете рыбу. А минуту спустя подзываете официанта, чтобы отменить заказ и все-таки попросить курицу. Что с вами происходит в этот момент? Вы совершенно не знаете себя и собственных желаний. Сколько воспоминаний, ассоциаций, картинок и фантазий пронеслись в вашем мозгу, пока вы делали заказ и просили рыбу и несколько секунд спустя, когда вы торопливо говорили «нет-нет, все-таки пусть будет курица». Что стало решающим аргументом? Человеческий выбор — это самая главная загадка. У меня нет готовой формулы, нет ответа. Я только знаю, что люди иногда меняются. Есть и те, кто никогда не меняется, сохраняет свои убеждения и принципы. Я не люблю таких людей, я их опасаюсь.

У каждого из моих читателей есть право придумать продолжение и написать второй том, а потом и третий. Я даю вам ноты, у вас есть скрипка

Тогда позвольте мне побыть адвокатом Шмуэля Аша. Он совершенно не предавал своей семьи. Он взрослел и менялся. Эта зима была нужна ему, чтобы найти свой путь и ответы на собственные вопросы.

— Что ж, вы хороший адвокат — Шмуэль действительно сильно изменился и повзрослел за эту зиму. Но посмотрите, он даже не написал обстоятельного письма своим родителям. Ни разу. Хотя мог бы. Они платили за его образование столько, сколько могли, давали ему все, что было в их силах. И за все эти три месяца он их даже не навестил! Даже письма не написал. И когда он покидает дом Валда и Аталии, то едет не в Хайфу к родителям, а в пустыню.

Ну это все же эгоизм взрослеющего ребенка, а не предательство.

— Нет, человек — это тайна, величайшая тайна. Посмотрите на Аталию. С одной стороны, она фанатично предана памяти своего мужа. Он был ее большой любовью, главным мужчиной ее жизни. С другой стороны, она спит с разными мужчинами каждую ночь. Она меняет мужчин, как некоторые люди меняют носки. Так Аталия хранит верность или предает? Предает ли она свою великую любовь, когда ложится в постель со Шмуэлем Ашем? Да или нет?

По-моему, это разновидность наказания.

​— Вы правы, она наказывает весь мужской пол. Это месть мужчинам. Она использует их и выбрасывает. И все-таки, эта сильная женщина, эта властная и своенравная женщина к концу романа меняется. Она неожиданно говорит Шмуэлю: есть одна вещь, которую ты умеешь делать лучше, чем кто-либо в мире, — складывать бумажные кораблики. Признаюсь, когда я писал это, у меня в глазах стояли слезы. Аталия не была прежней. Она изменилась. Ее сердце смягчилось. Она позволила себе немного нежности по отношению к этому молодому мужчине. А ведь в начале романа она говорит, что настолько зла на мужчин, что никогда больше не позволит себе никаких чувств. И вот смотрите — она изменилась. Так же, как и старик Валд. Этот старый скептик и циник с зачерствевшим сердцем, с подозрением относящийся ко всем мировым религиям и идеологиям, не доверяет никому. И что же? В конце романа он практически усыновляет Шмуэля, позволяя ему в какой-то степени занять место погибшего сына.

Они все изменились.

— И для меня это самое важное в романе. Я рад, что вы это сказали. «Иуда» — роман о том, как люди понемногу меняют друг друга. В начале зимы мои герои — антагонисты. Но время идет, и они становятся все ближе друг другу. По мере того как противники знакомят друг друга со своими идеями, концепциями, жизненным опытом, они становятся ближе. В финале это почти семья. И это маленькое чудо. Удивительный процесс взаимовлияния интригует и зачаровывает меня. Поэтому мне так интересна семья. Я всегда пишу об этом. Родители и ребенок, мужчина и женщина... Каждая семья — завораживающий феномен.

Когда я дочитала роман, я подумала, что на объявление Гершома Валда после Шмуэля могла бы откликнуться студентка. Возможно, тогда всем героям было бы легче пережить расставание.

— Мысленно я мог бы дописать тысячу продолжений этой истории — о Шмуэле в пустыне, о новом студенте или, как вы говорите, студентке в доме Валда, которые меняют обитателей этого дома и меняются сами. Но теперь, когда вы дочитали роман — это уже ваша история, не моя. У каждого из моих читателей есть право придумать продолжение и написать второй том, а потом и третий. Я даю вам ноты, у вас есть скрипка. Вы можете играть мою мелодию сколько угодно раз, в любой тональности и в той манере, в какой захотите. Вам решать — теперь вы музыкант. В литературе писатель и есть композитор, а исполнители — вы, читатели.


AP Photo/Dan Balilty

Мне очень нравится эта идея. Все мы играем свой ноктюрн. И раз уж мы заговорили о чтении, спрошу вот о чем. У Гершома Валда в библиотеке и в спальне совершенно разные книги. Отчасти это связано с тем, что библиотека осталась от Абрабанеля, отчасти с тем, что в постель он берет книги для души. Какая книга лежит сейчас на вашей прикроватной тумбочке?

— Я живу в доме, полном книг. Здесь их больше девяти тысяч, и они повсюду. Мне иногда кажется, что они скоро вышвырнут меня из дома. В нем уже почти не осталось для меня места. Но книги на прикроватной тумбочке действительно особые. У меня они постоянно меняются. Я не моногамен, когда речь заходит о книгах (смеется). Я меняю пристрастия в зависимости от того, зима сейчас или лето, сложный у меня период в жизни или счастливый, настроен ли я на познание или на воспоминания. Словом, каждую ночь я беру с собой в постель новую партнершу. Но, имейте в виду, речь идет только о книгах.

И с кем же вы проснулись сегодня утром?

Сегодня это сборник рассказов американской писательницы индийского происхождения. Ее имя Джумпа Лахири. Она пишет об индийских иммигрантах, которые живут в США, и пишет довольно неплохо (Джумпа Лахири лауреат Пулитцеровской премии за дебютный сборник «Толкователь болезней» (1999), автор экранизированного романа «Тезка» (2003) и сборника «Непривычная земля» (2008) — прим. ред. )

Спасибо. И коль скоро в личной жизни вы исключительно моногамны, передавайте слова благодарности вашей прекрасной жене. Быть женой писателя — особый труд.

— Я очень счастливый мужчина, мне повезло в жизни. И вы правы, за мои книги стоит благодарить мою жену. Я считаю, что литературные премии и награды в 90 случаях из ста должны получать жены писателей, а не сами авторы.